О цикличности как философии крестьянской жизни

Постоянные наблюдения за природой и вообще сама жизнь на земле веками вырабатывала особое отношение человека ко времени, судьбе и неизбежности.

Вот и близится опять день, ставший благодаря Михаилу Шуфутинскому песней. А кажется, предыдущее третье сентября было только вчера, но снова очередная осень на дворе. Цикличность жизни особенно заметна в жизни на земле.

Интересно, что, по свидетельству учёных, мир в глазах древнего крестьянина существовал как бы в одном застывшем мгновении.

Каждый год деревню сковывали морозы, а весной всё расцветало. Мир лишь проходил годичный цикл снова и снова, но в сознании крестьянина оставался всё тем же.

Учёные называли такое народное средневековое сознание вневременным. В нём прошлое ничем не отличается от настоящего, всё повторяется: события, традиции, времена года, праздники. В такой ситуации естественно ощущение, что так было и будет всегда.

Издавна популярен был миф о фортуне, утверждавший ту же цикличность жизни: тот, кто сегодня возвысился, завтра упадёт вниз. В рамках такого мировоззрения течение времени было простой сменой ролей, которая повторялась по кругу раз за разом. Просто вместо привычного течения времени можно видеть круговорот, вращение колеса фортуны.

Потому нередко в средневековой хронике можно встретить вместо конкретных дат выражения вроде «это было в стародавние времена».

Ощущение времени становится по-настоящему «историческим» и более или менее привычным нам в рамках христианского богословия. Теологи всегда резко прочерчивали границу между прошлым, настоящим и будущим. Несмотря на невысокую точность датировки, время обычно разделяли на отрезки исходя из знаменательных событий – скажем, рождения Христа. О будущем, например, напоминал надвигающийся Страшный суд, который называли концом времён.

Время не текло само по себе, не было абстракцией, а всецело принадлежало Богу, и только Он мог остановить его ход. Будущее было предопределено Богом и не сулило ничего хорошего – только суд над душами всех людей, и живых, и мёртвых. Поэтому людям оставалось только тосковать о прошлом, когда «конец времён» был ещё далёк.

Так что время – абстракция, неизвестная Средним векам.

Как же измеряли тогда время?

Поскольку жизнь деревенского большинства тогда была нетороплива, циклична, точно измерять время просто не было большой нужды. Малых отрезков времени вроде современного часа и тем более минуты долго вообще не существовало. Дневное время определяли по Солнцу, по звону церковных колоколов, поведению животных и другим приметам. Ночное время чаще всего мерили израсходованными свечами. В монастырях время также могли измерять количеством прочитанных книжных страниц или молитв. Безусловно, в Средние века существовали песочные, водяные и солнечные часы, но они были далеко не у всех и тоже были неточны.

Даже если люди и использовали такие промежутки времени, как час, они были не такими, как современные. Например, богословы утверждали, что Адам и Ева находились в раю 7 часов, однако это время называли весьма продолжительным.

Цикличность была фундаментом крестьянского быта – она задавала ритм всей жизни, связывая труд, праздники и мировоззрение.

Эта цикличность складывалась из нескольких слоёв, и каждый по-своему влиял на то, как жили люди в деревне.

Годовой цикл сельскохозяйственных работ – главный стержень деревенской жизни. Вся она подстраивалась под смену сезонов. Весной – подготовка почвы, вспашка, сев яровых культур. Летом – прополка, заготовка сена, уход за скотом. Осенью – жатва, молотьба, сев озимых. И так по кругу из года в год. При этом сроки часто привязывали не только к календарю, но и к народным приметам, наблюдениям за природой.

Чтобы «подружить» труд с силами природы, вокруг ключевых аграрных моментов выстраивались обряды. Например, перед посевной совершали ритуалы для хорошего урожая, во время жатвы – особые действия с последним снопом. В этих обрядах переплетались древние языческие традиции и христианские праздники (Святки, Масленица, Иванов день и другие). Так календарная цикличность становилась способом упорядочить повседневность.

Праздники и посты разбивали монотонность будней, давали передышку и служили нравственными ориентирами. Время измеряли «от праздника до праздника», от одной важной работы до другой. При этом в праздники работа временно откладывалась.

Не только год, но и судьба отдельной семьи проходила свои этапы: создание, рост, стабилизация, сокращение (когда дети отделялись) и в конце распад. Эти переходы тоже встраивались в общую цикличность бытия. И потому воспринимались как естественное устройство жизни.

В крестьянском сознании цикличность распространялась и на восприятие истории. Прошлое часто виделось эталоном – как время, когда всё было устроено правильно, и к этому идеалу нужно было стремиться в настоящем. Отклонение от привычного, повторяющегося порядка воспринималось настороженно.

При этом, хотя цикл был жёстко задан традицией, он не был абсолютно незыблемым. Природа (непогода, неурожай) нередко вносила коррективы. Крестьяне пережидали капризы стихии и подстраивались под них.

В итоге вся эта упорядоченность – повторяющиеся работы, обряды, праздники, этапы жизни семьи – и создавала ту самую цикличность, которая во многом определяла весь уклад крестьянской жизни.

Как известно, годовой цикл строился по календарю, представлявшему собой нечто среднее между календарём церковным и дохристианским. Церковь всегда относилась к такому смешению настороженно, и приходские священники в своих беседах и проповедях призывали прихожан не участвовать во всякого рода «бесовских игрищах». Постоянным предметом обличений были повсеместно практикуемые рождественские гадания, пляски, игры, колядки, молодёжные игрища и так далее. Выступали проповедники и против деревенских посиделок, во время которых молодежь пела мирские песни, нередко фривольного содержания. Некоторые проповедники даже предлагали христианизировать посиделки таким образом, чтобы молодёжь, собравшись вместе, пела не мирские песни, а молитвы.

Наиболее активно священники критиковали празднование Масленицы, указывая на языческий характер этого праздника. Темой многих проповедей было и народное осмысление христианских праздников. В проповедях обличались фольклорные рассказы о том, что в Благовещение птицы не вьют гнёзд, что на Пасху солнце играет, радуясь Воскресению Христову…

Но существовала и другая стратегия поведения, когда священники не только не боролись с не имеющими отношения к православию обычаями, но и участвовали в них. Так, например, сохранились относящиеся к 1898 году записи, рассказывающие о том, как священник Новгородской губернии, к которому крестьяне послали подростка с просьбой открыть царские врата для облегчения трудных родов одной из прихожанок, не только исполнил эту просьбу, но ещё и дал мальчику листок бумаги с текстом из 136-го псалма: «Блажен, иже имет и разбиет младенцы твоя о камень…» Этот текст следовало переписать на глиняный черепок, а затем разбить.

Интересно, что случаи такого рода происходили повсеместно.

Таким образом, мудрые представители церкви не ломали вековые устои и не стремились к расшатыванию всей системы традиционных крестьянских ценностей, в число которых вошло и православие, пусть нередко понимаемое и не совсем так, как оно описано в катехизисе.

Кроме того, цикличность сельскохозяйственной жизни подчёркивала повторяющиеся в поколениях жизненные этапы: от детства к старости и смерти. А ведь крестьянин ещё с детства наблюдал и за жизнью домашних животных, скота. Всё это формировало в крестьянском сознании и представление о смерти как о неотъемлемом компоненте жизненного цикла. Смерть рассматривалась как нечто само собой разумеющееся, гармонично вписанное во всеобщий социальный и природный круговорот явлений. Что делало крестьянина в критические моменты жизни, как мы сегодня сказали бы, более стрессоустойчивым по сравнению с горожанином. Рождение, осень жизни, как и осень года… И снова третье сентября…

Елена КУЛАКОВА